Задержание после заявления на мошенника, молчаливое избиение в подвалах РОВД, четыре месяца в одиночной камере и принудительная депортация из страны. Через такой трудный путь прошел экс-политзаключенный психолог Сергей Иванцов. Правозащитники центра «Вясна» пообщались с Сергеем о том, как выжить на «рабской плантации», почему в тюрьме стоит бояться не столько надзирателей, сколько других осужденных, и как начинать жизнь с нуля после вынужденной эмиграции.
Иллюзия безопасности и черно-белые снежинки
Преследование Сергея началось не с брутального задержания, а с давления, которое тогда еще казалось нелепым недоразумением. Первые столкновения с силовиками произошли из-за символики на окнах, когда в обществе еще оставалась иллюзия, что в стране действуют определенные юридические нормы, говорит собеседник:
«Все началось еще в январе 2021 года, когда ко мне впервые пришли с обыском. Это был формальный визит по адресу регистрации, где я не жил. В протоколе было написано о подозрении в участии в массовых мероприятиях, статья 342. В апреле 21-го меня схватили на трое суток. Пришли в 6 часов утра с ОМОНом по тому адресу, где я действительно жил — за то, что у меня были красно-белые снежинки на окнах. Один ходил, как участковый, высматривал все, а потом они рейд делали по району».
Тогда до уголовного дела и реального срока дело не дошло. Оказалось, что милицейская бюрократия иногда давала сбои по самым комическим причинам.
«В понедельник меня и еще нескольких парней просто отпустили. Оказалось, что для суда не хватало деталей: фотография моего окна со снежинками была черно-белой! Непонятно было, какие это цвета, получались бело-серые снежинки. Судья написал: „Надо выслать цветное фото“. Они либо не захотели, либо не имели цветной принтер, но через два месяца дело закрыли.
Я сам пошел в милицию и забрал изъятые ключи от автомобиля. Они сидели, втыкали в бумаги и наконец сказали: „Забирайте“. Тогда я почувствовал себя победителем. Появилась мысль, что все прошло, и я решил пока остаться в Беларуси. Я был директором маркетингового агентства, на мне была ответственность, поэтому просто все бросить и поехать было сложно».
Жизнь в укрытиях
Спокойная жизнь продолжалась недолго. В конце 2021 года силовики начали действовать более целенаправленно. Сергею пришлось перейти на подпольное положение в собственном городе, скрываясь от возможного ареста накануне рождения ребенка:
«Ситуация резко изменилась в конце 21-го. 29 декабря они пришли снова, сначала к родителям, потом ко мне. Меня спасло настоящее чудо: за несколько дней до этого мы поставили дополнительные наружные двери в тамбур, но не успели поставить звонок. Они звонили в домофон, стучали, но не ломали дверь и ушли. С этого дня я начал прятаться. Жена была на девятом месяце беременности, и мы решили, что она остается дома, ее же не посадят, а я перестану ночевать в квартире, так как хватают обычно утром».
Больше месяца Сергей жил в квартире знакомого, организовав сложную систему цифровой безопасности. Но именно в этот период произошло событие, которое позже легло в основу обвинения, рассказывает бывший политзаключенный:
«Скрывался я у знакомого парня, придумал хитрую схему с двумя телефонами, чтобы меня не могли вычислить по биллингу. Так я прожил около месяца. 4 января я сделал пост, за который меня потом и посадили. Я взял скриншоты с камер наблюдения возле подъезда, куда попали те, кто меня искал, какие-то странные люди в гражданке. Я прислал их в один из Telegram-каналов с вопросом: „Кто это?“ Мне ответили, что это действительно силовики».
«Я сказал, что не взял телефон. Майора это насторожило»
Несмотря на осторожность и конспирацию, к аресту привела совсем другая, вполне бытовая ситуация. Сергей пытался защитить свои финансовые права в споре с нечестным работодателем и сам пришел в милицию:
«Осенью 22-го года с деньгами стало сложно по причине отъезда из страны основных клиентов, и я на свою глупую голову решил подработать курьером в фирме „Деливио“. Меня оформили через некоего „ипэшника“, который по физиогномике на 100 процентов выглядел как карикатурный жулик. Я отработал три недели, а денег он не заплатил и исчез. В самом „Деливио“ развели руками и предложили пойти написать заявление в милицию».
Физиогномика — псевдонаучный способ определения типа личности человека по внешности.
Обращаться в милицию, имея за спиной участие в протестах, было рискованно. Предчувствие опасности боролось с чувством несправедливости, но эмоции взяли верх, говорит Сергей:
«Мы поспорили, и на эмоциях я все-таки пошел в Первомайский РОВД писать заявление на этого мошенника. Это была борьба противоречий, я два часа колебался перед кабинетом, дважды уходил, но вернулся. Когда „товарищ майор“ попросил посмотреть номер телефона жулика, я ответил, что не взял с собой телефон. Я сразу увидел, как майора это насторожило. Он сделал себе пометку, как красный флажок.
Назавтра мне позвонила какая-то энигматическая (загадочная. — Прим. ред.) женщина, якобы хотела арендовать мое учебное пространство. Помимо маркетинговой деятельности я занимался преподаванием психологических курсов по типологиям личности. Потом позвонил мужчина и настаивал на встрече. В пять часов вечера 21 октября я последний раз был дома. Перед выходом мы сели обняться с женой возле икон, наша девятимесячная дочь подползла к нам, и мы обнялись втроем. С тех пор и поныне я их больше не обнимал, только несколько раз видел через стекло. Я приехал в офис. Мужчины посмотрели пространство, а потом расстегнули барсетки, достали наручники и сказали: „Мы пришли за вами“».
«Ноги и задница были полностью синие, я дней пять не мог присесть»
После задержания начался самый мрачный этап. В отделении милиции силовики жестоко избивали Сергея, сопровождая насилие обычными бюрократическими вопросами:
«Они не представились. Меня брутально забросили вниз головой на пол «Джили» и для профилактики нанесли несколько ударов кулаком в живот. Один из них (как я выяснил после освобождения — Дайнеко Вадим Николаевич) сразу взял телефон и нашел фото с БЧБ-флагом в закрытом профиле и воскликнул: «О, на меня сразу 342-й смотрит!» Привезли в тот самый Первомайский РОВД, где я накануне писал заявление.
Вадим Дайнеко — 27-летний оперативный сотрудник Первомайского РУВД Минска. Активный участник репрессий против беларусов по политически мотивированным делам, согласно информации правозащитников. Например, в результате его действий была осуждена блогерка Ольга Токарчук.
Сначала подняли в какую-то комнату на верхнем этаже. Там допрос начал один из тех, кто задерживал. Во время разговора кто-то зашел в кабинет и обратился к нему по фамилии: «Матюк!» Я стоял лицом к стене с наручниками, застегнутыми сзади. Попросил воды. Молодой задержатель Дайнеко В. Н., которому очень нравилось издеваться, сказал: «А, попить хочешь?», взял бутылку с водой и просто полил меня сзади. Потом они позвонили: «Никита, спускайся в подвал, для тебя есть работа».
Во время допроса в подвалах РОВД Сергея молча избивали и спокойно заполняли милицейский протокол:
«Меня повели в подвал. Там за столом сидели два человека и оформляли бумаги. Один из них, Денисевич Дмитрий Александрович, на тот момент старлей. Вдруг дверь открывается, заходит тот самый Никита спортивного телосложения. Ни «день добрый», ни «до свидания», просто начинает молча бить меня ногами сзади, пока я стою лицом к стене. Потом взял дубинку и продолжил бить по ногам и заду.
Дмитрий Денисевич — 28-летний оперативник из того же РУВД, тоже называется правозащитниками активным участником репрессий, причастным к фабрикации административных протоколов и задержанию Токарчук.
Это было молчаливое избиение. Никаких требований, никаких вопросов, просто месть. Самое сюрреалистичное: параллельно с этим сидевший за столом, как ничего никакого, монотонно спрашивал: «Дата рождения, место жительства». Я отвечал. Потом перерыв, секунд 10−15 Никита бьет, бьет, бьет, снова перерыв, и мент дальше спокойно задает свои вопросы. Когда Никита закончил, он замахнулся дубинкой и спросил: «Жалоб на действия сотрудников милиции нет?» Я ответил: «Нет». Он бросил: «Ну хорошо» и ушел. После этого Денисевич, который сидел за столом, закончил оформлять бумаги, встал, молча взял дубинку и тоже начал меня бить. Побил, положил дубинку и сел на место. Как руки пошел помыть: подошел, побил и сел. Ноги и задница были полностью синие, я дней пять не мог присесть».
Система милицейского насилия поддерживается еще и тем, что сами пострадавшие в атмосфере страха вынуждены официально подтверждать отсутствие претензий к милиции, а вдобавок еще и записывать «покаянные видео».
«Ночью меня завезли на Окрестина. Через несколько дней туда пришел какой-то проверяющий. Нас кучей загнали в комнату, и он каждого спрашивал: «Были ли нарушения в действиях сотрудников милиции при вашем задержании?» И все мы хором отвечали: «Нет!» Ты стоишь, отвечаешь «нет», но понимаешь, что врешь сам себе. А говорить правду было опасно и бессмысленно.
Еще в РОВД меня заставили записать «покаянное видео». Мне дали текст, и я согласился, так как хотел передать информацию родным. Я понимал, что видео уже завтра будет в интернете и кто-то меня увидит. Но я пошел на хитрость: сказал на камеру только то, что принимал участие в протестах, и намеренно промолчал о том, что присылал куда-то фотографии силовиков в штатском. От этого обвинения я отпирался до последнего», — рассказал Иванцов.
Суд и иллюзия правосудия
Судебные процессы над политическими заключенными давно превратились в формальность, но даже в таких обстоятельствах многие стремятся к последнему отстаивать свою невиновность:
«Через минут 20 после задержания они уже озвучили мои статьи: 342 (организация или подготовка действий, грубо нарушающих общественный порядок) и 361−4 (содействие экстремистской деятельности). То же самое осталось и через девять месяцев на суде. Я отказался признавать вину. На суде прокурор не выдержал, его аж подбрасывало. Он подошел к клетке, тыкал скриншотами: «Что это, это не ты, не твой аккаунт?» Я смотрел ему в глаза и спокойно отвечал: «Не знаю. Имя и фамилия аккаунта действительно мои. А мой ли он, не знаю. У меня много аккаунтов». Адвокатка меня тогда похвалила, сравнила с бойцом на ринге. Но суд — это подготовленный сценарий. В итоге мне дали 4 года колонии».
«Да ты в петухи пойдешь!»: шкловская колония
После приговора Сергея направили отбывать наказание в шкловскую колонию, которая имеет репутацию одной из самых суровых. Там политзаключенный столкнулся с жесткой иерархией узников и сильным давлением администрации:
«После апелляции меня отправили в Шклов, ИК-17. Это не просто колония, это рабская плантация, куда отправляют молодых и здоровых парней. Из четырех месяцев там я в отряде пробыл только 25 дней, остальное время или в ШИЗО (штрафной изолятор. — Прим. ред.), или в больнице. Вообще, надо понимать: 80 процентов проблем в тюрьме причиняют другие заключенные, а не менты. Споры, зависть, личные счеты. Продуманные «козлы», те, кто сотрудничает с администрацией, просто используют ментуру как инструмент для своих целей. Именно после доноса я попал в ШИЗО. В конце ноября мы разговаривали с бчбшниками про 2020 год. Я сказал, что своим идеалам не изменил. Вспомнили Павла Северинца, которого вывезли на «крытую» тюрьму, и я сказал, что там, наверное, даже лучше, чем в этих невыносимых условиях в Шклове. Вокруг было человек шесть-восемь, из них два не политические. Я до сих пор не знаю, кто точно меня сдал. Хочу верить, что это не кто-то из наших».
Последствия не заставили себя ждать. Администрация мгновенно отреагировала на донос, переведя мужчину в режим непрерывного наказания и изоляции:
«Утром меня вызывают в штаб. Начальник колонии Корниенко говорит: «Читай!» А там написано: преследует идеалы 2020 года, кумир Павел Северинец, хочет поехать на крытую тюрьму. Корниенко как стал кричать, материться: «Да ты в петухи пойдешь!» У меня было ощущение, что по мне какое-то дерьмо стекает. Но в этот момент я почувствовал, что выше его. Это ниже моего человеческого достоинства с ним вообще разговаривать. Мне влепили 4 месяца ПКТ (помещение камерного типа. — Прим. ред.) и еще 10 суток ШИЗО за отказ работать. В ШИЗО я отсидел 20 суток подряд. На улице было так холодно, что шел снег. Нательное белье запрещено, фрамуга открыта, а в середине декабря еще и отключили отопление. В какой-то момент у меня был мистический опыт. В абсолютном отчаянии я почувствовал, что в камере кто-то есть. По разговору это было очень похоже на моего дедушку. Он меня успокаивал, и я подумал: «Если кто-то со мной разговаривает, значит, я нужен этому миру». Так я и выжил там».
Единственной отдушиной в то время стали медицинские этапы в Минск, которые позволяли на короткое время вырваться из-под постоянного контроля колонии:
«Меня спасали поездки в республиканскую больницу для заключенных. Это получилось благодаря одному адекватному врачу, он человечный дядька, пошел навстречу и вписал это в мою тюремную карту. Оттуда меня возили в обычную минскую больницу на платные уколы. Родители должны были приезжать оплачивать. Конвой требовал, чтобы родители уходили и не смотрели на меня. Но благодаря этим поездкам я издалека увидел свою дочь и впервые услышал, как она разговаривает».
«Начальник колонии искренне возмутился, что я уже неделю не в ШИЗО»: ИК-15
После Шклова Сергея перевели в могилевскую колонию. Там испытания одиночеством продолжились, но именно там ему удалось найти людей, способных на эмпатию, и восстановить собственные духовные силы, рассказывает герой:
«Из Шклова меня перевели прямо в Могилев, ИК-15. Когда я приехал, начальник колонии Лазаренко искренне возмутился, что я уже неделю не в ШИЗО, и посыпались надуманные рапорты. Один из них за паутину за канализационной трубой. Около четырех месяцев я просидел в камере полностью один. В тюрьме очень быстро распространяются слухи и все понимают, кто есть кто. Я хочу сказать важное: внутри этой жесткой системы есть люди. Например, психиаторка и один фельдшер в Могилеве. Они видели, как страдают политические, и много помогали нам, будто мы обычные зеки. На таких людях еще как-то держатся эти колонии, и я до сих пор вспоминаю их в своих молитвах».
Несмотря на наличие отзывчивых сотрудников медицинской части, администрация колонии постоянно создавала новые препятствия для политзаключенных, ограничивая их даже в самых базовых потребностях:
«В Могилеве было легче психологически благодаря книгам и вере. В Шклове политическим запрещали все. В Могилеве же была возможность читать. Меня очень поддержала Библия и книга «Отец Арсений». Также политических пускали к священнику, отцу Николаю, человеку с чистой душой, которому мы доверяли. Никто никогда не слышал, чтобы он кого-то сдал администрации. Я даже смог дважды причаститься.
Правила постоянно менялись. Сначала ограничили количество книг, потом запретили иноязычную литературу, а в июне 25-го мне дали сутки в ШИЗО просто за то, что я учил английский язык по словарю. А еще в ПКТ я слушал первое национальное радио, и беларусский язык ведущих так сильно на меня повлиял, что даже после освобождения он еще долго крутился в подсознании».
«В 6 утра в глаза посветили фонариком: «Минута на сборы»
Процесс освобождения политических заключенных по помилованию часто происходит внезапно и без предупреждений. В день освобождения Сергея разбудили в 6 утра светом фонарика в глаза:
«Еще в тюрьме я рассчитал, что выйду на свободу зимой 25−26 года, хотя срок был до июня 26-го. И действительно, ошибся только на месяц. В ноябре 25-го мне пришло письмо от жены, она подала на развод. Оригинал финального решения суда о разводе я получил 12 декабря. А 13 декабря в 6 утра в глаза посветили фонариком: «Минута на сборы!» Спросонья я ничего не понял, думал, будут очередные издевательства, ведь пришел тот самый оперативник-боксер. Но когда увидел других узников с желтыми бирками и собранными сумками, мандраж прошел. Появилась сила. Нас вывезли через Украину. Украинская сторона отнеслась к нам чрезвычайно хорошо, разместили в больнице. Оттуда я выбрал ехать в Польшу, а не в Литву (такой нам дали выбор)».
Сегодня Сергей находится в безопасности, но процесс интеграции и переосмысления пережитого требует времени и усилий.
«Сейчас я в Варшаве. Адаптация идет постепенно: сначала помогали инициативы и фонды. Учить польский язык пока сложно, не хватает ресурса, и подсознательно нет привязанности к стране, которую мы не выбирали. Выезжаю за счет английского. Сейчас мои планы поделены на несколько треков: изучение биологии, возможная работа в фармацевтической или учительской сфере, информационная работа в соцсетях и написание книги воспоминаний «Дневник змагара». А еще я помогаю организовывать встречи поддержки для мужчин, бывших политзаключенных. Ведь жизнь продолжается, и нам есть о чем поговорить».
Скоро Сергей начнет преподавать курс по психологическим типологиям личности для всех желающих.